Против карт » Публикации » Рассказ убогого Странника – из архива Батюшки Николая Гурьянова


Рассказ убогого Странника – из архива Батюшки Николая Гурьянова

  • [edit]Редактировать[/edit]
 (голосов: 2)

24-12-2015

Рассказ убогого Странника – из архива Батюшки Николая Гурьянова


Не говори, что нет спасенья,

Что ты в печалях изнемог:

Чем ночь темней, — тем ярче звезды,

Чем глубже скорбь, — тем ближе Бог…

                                                   (А. Майков)

 

Рассказ убогого Странника – из архива Батюшки Николая Гурьянова

 

   Много работал я на так называемом «божественном фронте» (трудился по уничтожению религии), а никогда меня сомнение не брало. Сколько церквей обобрал, сколько мо­щей выбросил, — мне все нипочем. Только один раз не по себе мне стало. Было это в Троицкой Лавре, как мощи Сергия Преподоб­ного открывали. Как молод был, сам ему молился и на шее образок его носил, потому что меня Сергеем звали. Помню, открыли ра­ку с мощами, сняли покровы. Лежит старец седенький, худенький, словно спит и волосики седые все целы. Красноармейцы дрожат, у иных ружья попадали, комиссар ругается. Тут и меня словно в сердце что толкнуло. Од­нако ничего, справился. А надо сказать, у ме­ня образок еще висел на шее. Не ради веры, а так, по старой привычке; мать, умирая, им меня, еще мальчишку, благословила, так не­ловко было бросить, вроде как память. Од­нако пришел я со вскрытия, думаю, сниму, да брошу в нечистое место. Снял, поглядел. Тут вспомнился мне старичок, сухенький, волосики седенькие. И опять словно что в сердце толкнуло. Ладно, думаю, оставлю, куда ни шло, все же материнская память. 


   Так и оставил образок и позабыл про не­го... Порядком с тех пор прошло времени. И случилось мне быть по партийному делу в Заволжье, все из-за того же «божественного фронта». 

Еду я верхом, наган за поясом, еду и раз­мышляю: прибудет ли туда во- время ком-­ячейка из волости; товарищи в ней, знаю, бравые и ежели эти самые православные с кула­ками полезут, мы их мигом усмирим. Еду се­бе лесною дорогою, не торопясь, покуриваю. 


   Только вижу: в лесу часовенка белеет, из кирпича кладена. И тут же из-под камня ключ бежит, у самой часовни, и водоем из камня же сделан, старый, мохом покрылся. Свернул я туда и спешился. Сам напьюсь и лошадь напою. Напился пригоршней. Коня к воде припустил. 

А в часовне выемка сделана и стоит там деревянный образ со Спасовым Ликом. Взгля­нул я поближе. Что за диво! Образ старый и доска от старости черная, кругом лика грунт потемнел и весь в трещинах, а лик самый сия­ет, краски свежие, будто вчера нарисован. 


   Поглядел я, даже злость взяла. Вспомнил я про толки, что в народе идут насчет чудес­ного обновления икон. 

Ну, нет, думаю, нашего брата-коммуни­ста этими штучками не возьмешь. Знаем мы это чудо. Небось сами тайком подмазывают, а может, и от воздуху делается, как и с моща­ми, так вроде - как игра природы. 

   Гляжу я на Спасов Лик, а оттуда прямо в глаза мне смотрят очи скорбные, да огром­ные. Так и кажется, что видят меня всего на­сквозь. Смутно мне стало и словно душно. 

Что же это такое? Неужто и во мне рус­ская кровь шевельнулась? Вот она скрепа-то где, проклятая, вековая русская! Ну нет! Ком­мунист я, а не русский!

 

   Выхватил я наган, навел и выстрелил в трех шагах. Так и щелкнула пуля в дерево.

 

   Гляжу — дрогнули очи Спасовы и тихо, словно от боли, опустились поднятые ресни­цы. А по щеке из маленькой ранки, куда уда­рила пуля, течет, расплывается красная струй­ка крови.

 

   Не взвидел я света от ужаса, повернулся и кинулся в лес. Бегу, как безумный, споты­каюсь, ветки меня хлещут по лицу, падаю, вырываюсь и снова бегу вперед. Мельче стал лес, вот болото зачавкало под ногами, а я бегу, куда глаза глядят. Вязко стало, а я бе­гу и бегу. Наконец прыгнул через кочку и сразу по пояс ухнул. Схватился за кочку, ее с собою свернул, а ноги тянет, засасывает, словно к каждой по пуду привешено. Барах­таюсь руками туда и сюда, а схватиться не за что. Тут понял я, что пришел мне конец.   Крикнул я несколько раз: «товарищи, товарищи!» Нет в лесу никаких товарищей, только эхо назад пришло: ищи ... ищи ... А искать-то некого.

 

   Стою неподвижно, а сам полегоньку опу­скаюсь. И тут, в какие-нибудь две минуточки, прошла передо мною вся моя жизнь - от самого детства. И вспомнил я, как умирая, гово­рила мне мать: «Сергуня, Бога не забывай. А плохо будет, помолись твоему угоднику, Преподобному Сергию Радонежскому, он тебя спасет и сохранит.»

 

   И я, коммунист — партиец, в смертельной тоске и в последнем отчаянии, схватился рукой за гайтан, где висел у меня образок, и плача взмолился громко: «Сергий Преподобный! Спаси и помилуй!»

 

   Не успел выкрикнуть этих слов, как вижу, бежит кто-то ко мне из лесу, мелькает между высоким болотным ельником. Всё ближе. Кто это? Никак монах? Ряска черная - порыжелая, заношенная, на бегу полами распахивается, за можжевельник цепляется. Бежит, а сам ру­кою мне машет, — держись, мол, не робей. Вот уж он рядом и руку мне протянул. Схва­тился я за его руку, глянул ему в лицо. Старичок сухенький, седенький... А глаза строгие, но добрые. Это он, он, тот самый, кто лежал тогда в раке серебряной, в Троицкой Лавре. Потянул он меня из топи за руку; ру­ка у него тонкая, одни кости, а вытянул меня как перышко. Вытянул из трясины и повел, за руку все держит... Иду я за ним и плачу. Только твержу: «Сергий Преподобный, Сер­гий Преподобный, прости, прости...»

 Вышли мы на твердое место ... Останови­лись. Упал я перед ним на колени, ряску его порыжелую, целую, слезами заливаюсь и все твержу: «Отче Сергий, прости». Сперва помолчал он, а после так ласково погладил меня ручкой своей худенькой по голове и промолвил:

   «Не хочет Господь смерти грешника ...»

 

   И еще, помолчав, добавил печально: «Греха-то, греха-то. На то ли я Русскую землю со­бирать помогал, на то ли я иноков моих верных с князем Дмитрием на хана Мамая в бой посылал, чтобы поддалась Русь еще горшему игу. Ох, разбежалися, рассыпались мои рус­ские детушки. Да Бог милостив — ещё соберетесь...»

 

   Смотрю — уже и нет никого. Один я стою на коленях на лесной поляне, только полосы света закатного, как ладан, уходят кверху промежду стволами деревьев.

 

   Стою и плачу. И спал с души моей в тех слезах весь смрад и весь обман, коммунизм со всеми его марксовыми злобными выдум­ками, и, когда я встал на ноги, то был я больше не безбожник - коммунист, не безжалост­ный партиец, не агитатор на «божественном фронте», а был я верующий христианин и любящий свою Родину русский человек.

 

   Я нашел глухой монастырек, где еще бы­ло несколько монахов; там рассказал я отцу настоятелю, что со мной было, и там принял я тайный постриг. Но не остался я в монастыре, ибо наложил на себя обет другой. Ныне хожу я по Святой Руси убогим странником и везде призываю людей помнить Бога и любить свою, игом порабощенную Родину...

 

 

.



[group=5]
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
[/group]

Комментарии:

Оставить комментарий